Гаяне Саргсян



Железная дорога вилась по цветущим полям Ширака. Я смотрел из вагонного окна на этот милый сердцу уголок земли, где сверкнуло и прошло мое счастливое детство.

Вот и мельница Огана-ами — дядюшки Огана. Было время, здесь бойко постукивали жернова. Теперь ручей высох, мельница давно уж развалилась, и только три ивы да тополь остались от рощицы, которую насадил когда-то Оган-ами.

Сколько раз сиживали мы, бывало, с ним под этими деревьями и беседовали.

Многое с тех пор кануло в беспредельность времени — неповторимое и невозвратное. И Огана-ами тоже нет, он давно уже умер, и похоронен под этими ивами, как сам того пожелал.

Маленькая мельница Огана-ами стояла в получасе ходьбы от нашей, на крутом склоне Ахуряна; ее единственный жернов вращала вода шумливой речушки, впадающей в Ахурян. Оган-ами своими руками построил и мельницу и домик при ней, сам же обрабатывал и небольшой огород, который тянулся до берега реки.

Бывая на нашей мельнице, я часто навещал и Огана-ами. Носил ему чай и сахар, чтобы почаевничать вместе, поговорить и послушать его.

Давно, очень давно это было. Много-много лет назад, в те идиллические времена, когда старики-друзья Огана-ами из окрестных деревень, — постукивая посохами по каменистым трапам, бормоча под нос что-то давно всеми забытое, сутулясь и покряхтывая, сходились на мельницу, чтобы выкурить с хозяином по трубочке отменного табаку, вспомнить в сердечной беседе о давних днях, а потом, так же покряхтывая, снова возвращались к себе домой.