Никол Пашинян

Голос его зазвенел, набирая силу, он бросил молоток и взглянул на меня горделиво и твердо.

Я стал просить, чтобы он рассказал о Гарибальди все, что помнит, что видел и что пережил рядом с ним.

Он не стал отказываться. Взглянул на меня, потом провел рукой по лбу, словно хотел разгладить морщины, подумал немного и начал свой рассказ.

— Лет сорок назад наша родина, Мать-Италия, самая прекрасная страна на свете, задыхалась под пятой чужеземцев, в оковах и неволе. Все подлинные итальянцы, все, у кого в груди мужественное сердце, сгорали от стыда и жаждали мщения, но всех больше обливалось кровью сердце Гарибальди, его жажда мщения была глубже и необъятнее наших морей.

Он много раз сражался за нашу родину и за свободу других угнетенных народов. И теперь снова кликнул клич и созвал соотечественников, которые были готовы идти в бой за свою отчизну и умереть за нее.

Тогда я был молодой, лет двадцати пяти, не больше. Услышал его призыв — и сердце взыграло у меня в груди. Я покинул родных, взял оружие и помчался к нему, как на крыльях.