Ну посмотрите, что было на самом деле.



Нет! Нет! — гневно оборвала меня Мари (она предугадала эти жестокие слова и не хотела слышать беспощадной правды). — Совсем не одно и то же! Мой сын — Карло, а тот, над которым я плакала… я и имени его не знаю… и в лицо никогда не видела… Тут и думать нечего! Разве это одно и то же — я-то целовала чужой камень, а думала, что целую своего бедного сына… Ох, какая я была глупая, какая глупая!

И чем настойчивее я старался убедить ее, взывая к логике рассудка, что ведь все равно, любя и лаская того, другого, она любила своего сына, тем настойчивее она, опираясь на логику своего сердца, убеждала меня, что я неправ, что я не понимаю, не могу понять ее, а она не может понять меня. Мы и в самом деле не понимали друг друга. Как же мне было понять, что для нее вне реальной, материальной действительности существует другая, абсолютно для нее достоверная действительность, и в ней ее сын не умер, ее сын — хотя он и лежит под землей — напрягая слух, с тоской и любовью ждал желанных шагов матери, а мать бросила его, забыла, забыла!..

Да и могла ли она понять, что ее сын теперь обратился в прах, в ничто… никогда, никогда, никак!.. и тем более — могла ли она поверить?.. о нет, ни за что! Знаете, вера, которая ведь и есть само наше сердце, не может принять того, что противоречит стремлениям сердца. Ведь вера это и есть убеждение сердца. Да, да, непоколебимое убеждение нашего человеческого сердца.