Армине Григорян

Любимый и утраченный сын был теперь снова с Мари — здесь, в Венеции, на окаймленном кипарисами Острове мертвых, на восточной стороне кладбища, под камнем с большим черным деревянным крестом в головах, с выведенной на нем цифрой 24. Это было все, что осталось от полного жизни юноши… ни имени, ни даже надгробья; ее сын был теперь всего лишь номер 24. Но для Мари это было все, это был целый живой мир, и каждую субботу она обязательно посвящала сыну.

Бедная женщина шла на кладбище, покупала за выкроенные за неделю гроши цветы и свечи, чтобы украсить могилу сына. Нет, виноват, ошибся — чтобы украсить жизнь своего вечно живого сына. Долгие часы проводила она у его ног. Плакала, говорила с ним, потом просто сидела и молчала, и в долгом молчании ее углубленной в себя души воскресал ее мальчик: играл подле матери малышом, учил под ее присмотром школьные уроки, став юношей, осваивал выбранное им ремесло.

Вечером Мари возвращалась домой, утешенная и умиротворенная, с мыслями о следующем свидании через неделю. И так три года подряд, и в дождь, и в зной, постоянно и преданно… бедная Мари… бедные матери…



— Ваши матери неизмеримо счастливее — у них есть хоть сыновние могилы. У наших матерей нет и этого утешения: наших юношей злодейски убили насильники, тела их стали в пустыне добычей хищных зверей и ветров…

— Мне кажется, ваши матери счастливее: враги ваши не оставили ни матерей, ни сыновей, чтобы скорбеть друг о друге. Разве я не прав?