Пашинян


Но среди них был один, который более всех других занимал мое внимание и мое воображение.

Это был человек лет тридцати, статный, словно выросшая в лесу ель, и такой же гибкий, как она, с глубокими и темными, как горные пещеры, глазами. Звали его Байрам Али.

Всегда один, всегда мрачный, всегда погруженный в свои думы, он ходил по двору, безразличный к общему шуму и толчее, безразличный к перезвону кандалов.

Кто он, что у него общего с лихими и самодовольными товарищами по заключению? Он казался исключением, потому что и впрямь не был похож на остальных.

Я неустанно присматривался к нему и горел желанием узнать его историю.

Камера моя была изолирована от камер уголовных заключенных. Я не имел права общаться с ними, исключая тех, кто обслуживал арестантов и пользовался свободным доступом во все уголки тюрьмы.

Это были молодые ребята, отбывавшие наказание за мелкие простушки; после двух-трех месяцев отсидки они выходили на волю, чтобы через какой-нибудь месяц снова очутиться за решеткой. Так и жили — одна нога на воле, другая в тюрьме.

Как раз эти парни и приносили мне хлеб, воду, чай, через них я поддерживал связи с кандальниками, которые относились ко мне с большим уважением, как к человеку образованному, “молодому игиту, который воюет с самим царем”, и через этих парней посылали мне гостинцы из полученных с воли припасов.