Гаяне Саргсян


имними вечерами Оган-ами сидел у камелька и молча покуривал трубку, а Аслан лежал у его ног, положив голову на лапы, и молча следил за кольцами табачного дыма.

Если при нем произносили имя Огана-ами, Аслан широко раскрывал глаза, настораживал уши, повиливал хвостом. Имя Огана-ами вызывало восторг в его душе.

Упаси боже, если кто-нибудь в отсутствие Огана-ами притрагивался к его пожиткам: Аслан прямо-таки заходился от негодования, лаял и бесновался до самого прихода хозяина. Однако сам он любил поиграть вещами Огана-ами. Частенько пес выкидывал такие штуки: спрячет кисет или платок, прикинется спящим, а сам с удовольствием наблюдает, как хозяин переворачивает вверх дном весь дом, чтобы найти пропажу. А потом встанет, поищет, найдет вещь и, довольный до крайности, приносит ее Огану-ами.

Однажды мои племянники поймали Аслана в поле, силой затащили к нам домой, заперли в комнате и положили перед ним вдоволь мяса, чтобы приучить к нашему дому. Но Аслан два дня почти ничего не ел и выл, не переставая, пока моя мать не отвязала его. И Аслан как бешеный ринулся к хозяину. Когда я рассказал Огану-ами, какие муки принял Аслан в нашем доме, он спокойно оказал:

— Его хоть в царские палаты забери, каждый день кур подавай да перепелок, все равно удерет и вернется. И добавил:

— Это же собака, ты пойми — собака. Это тебе не человек. Не женщина. Это собака — верность, значит. Человеку никогда не понять собаки. Человек-это ложь, верность для него — вещь непонятная.

Мы сели в тени деревьев. Аслан присел чуть поодаль и разделял с нами трапезу: мы бросали ему объедки молодого барашка, а он ухитрялся каждый раз повернуться так, чтобы они попадали прямо в раскрытую пасть, и мощные зубы в мгновение ока перемалывали косточки.