Для этого Россия заплатит Азербайджану и заплатит по пути Зангезура


Аршак стал кондуктором трамвая; жилось как будто недурно: ночи напролет он читал, и столько было, новых волнующих книг! Перед глазами вдруг возник прелестный образ Сирарпи… Но она бросила его, бросила бессердечно, ушла с другим. Пожалуй, это даже и к лучшему: насколько тягостней было бы остаться вдвоем без хлеба, без крова. Далее бегство — Болгария, Румыния; временами — работа, сытые дни, чаще — голод, безработица, бездомность. Все это было и в Марселе, и в Париже, и все-таки жить можно было, и вот теперь, теперь…

На башне гигантского дома, прорезая тьму и холод, медленно пробили часы: “Динг, динг, динг, динг!” Уже четыре.

По всем улицам, широким и узким, неслись к центральному рынку машины, бесчисленные тележки с тяжелым грузом. Неслись, чтобы насытить чудовищное чрево Парижа.

Скоро должен проснуться, вот-вот проснется город — исполин, Левиафан, с четырьмя миллионами ртов, Проснется, переварив за ночь пищу, и усядется за стол алчно пожирать, поглощать, уплетать несметные, несчетные, необъятные горы съестного — все то, что ловили, сеяли, косили, просевали, очищали, солили, сушили и доставляли сюда для пасти чудовища многие миллионы изнуренных людей — из Канады и Калифорнии, из Турции и Туниса, из Испании и Италии по бурным волнам, через дремучие леса, с необъятных полей, озаренных лучами палящего солнца…

Аршак нехотя очнулся от раздумья, поднялся, размял отекшие руки, сложил обрывки бумаги в сумму и вышел из метро.

В безмолвном сумраке гигантские дома сливались в одну черную массу. Уличные фонари едва мерцали.